- Сообщения
- 4.590
- Реакции
- 5.049
29 сентября 1922 года с Васильевского острова, от набережной Николая I, переименованной в 1918 году большевиками в Набережную лейтенанта Шмидта, отошел пароход «Обербургомистр Хакен», следовавший в польский город Штеттин (теперь он называется Щецин).
Это ничем не примечательное грузопассажирское судно, в котором располагалось 30 кают первого класса, уходило в свой самый знаменитый рейс - рейс «философского парохода».
На борту находились 30 профессоров университетов и философов из Москвы, Казани и других городов, которых вместе с их семьями власти отправляли в изгнание. Среди них были и никому не известные люди, случайно попавшие в списки на высылку, и такие знаменитости, как Николай Бердяев и Сергей Трубецкой. Они сами не вполне понимали, по какому признаку большевистская власть выбрала и отправила в изгнание именно их.
Ехали они первым классом, в дорогих каютах, как богатые туристы, но при этом каждому позволено было взять с собой лишь минимум вещей: одно осеннее и одно зимнее пальто, два комплекта белья, по две рубашки (ночные и дневные), по две пары кальсон, чулок и обуви. Немного валюты (хотя официально в Советской России она была под запретом). И никаких рукописей, книг, ценностей или ювелирных украшений.
Это казалось безумием, хотя и не слишком жестоким на фоне большевистского террора, когда расстрелы и аресты уже стали повседневной обыденностью.
За несколько дней до того с московских вокзалов поездами в Ригу и в Берлин было выслано две партии «инакомыслящих» интеллигентов, а 16 ноября из Петербурга вышел пароход «Пруссия», на борту которого находились философы Лосский, Карсавин и десятки других русских интеллектуалов со своими семьями – всего 44 человека.
Высылка продолжалась до середины 1923 года, и в результате Россию покинуло более 80 неугодных большевикам философов, журналистов, писателей, ученых, многие из которых сегодня являются гордостью отечественной культуры: Сергей Булгаков, Иван Ильин, Николай Лосский, Михаил Осоргин, Сергей Трубецкой и другие.
Многие ожидали ареста или расстрела. Но советская власть неожиданно для многих решила поиграть в гуманизм. Троцкий писал:
«Мы этих людей выслали потому, что расстрелять их не было повода, а терпеть было невозможно».
На высылку были потрачены немалые государственные деньги – около 50 миллиардов рублей, что тогда составляло 25 миллионов долларов.
Все началось в марте 1922 года, когда в журнале «Под знаменем марксизма» вышла статья Ленина «О значении воинствующего материализма».
Ленин писал:
«Рабочий класс в России сумел завоевать власть, но пользоваться ею еще не научился, ибо, в противном случае, он бы подобных преподавателей и членов ученых обществ давно бы вежливенько препроводил в страны буржуазной демократии. Там подобным крепостникам самое настоящее место».
Спустя два месяца, когда во ВЦИК началось обсуждение первого Уголовного кодекса РСФСР, Ленин лично попросил добавить в него параграф, предусматривающий возможность высылки за пределы страны за контрреволюционную деятельность. За самовольное возвращение полагался расстрел.
Буквально на следующий день после рождения нового УК в прессе начали появляться статьи-доносы против тех, кто не принял советскую власть.
Была сформирована специальная комиссия для составления списка высылаемых. В нее входило три человека – председатель ВЧК Уншлихт, нарком юстиции Курский и заместитель председателя Совета Народных Комиссаров Каменев (всем им суждено было умереть мучительной смертью в 30-е годы).
Пока списки составлялись, Ленин сгорал от нетерпения. Его давняя ненависть к либеральной интеллигенции наконец нашла свой выход. В мае он писал Дзержинскому:
«К вопросу о высылке за границу писателей и профессоров, помогающих контрреволюции. Надо это подготовить тщательнее. Все это явные контрреволюционеры, пособники Антанты, организация ее слуг и шпионов и растлителей учащейся молодежи. Надо поставить дело так, чтобы этих «военных шпионов» изловить и излавливать постоянно и систематически».
Через шесть дней после записки, отправленной Дзержинскому, его поразил первый инсульт, а 16 декабря, ровно через месяц после того, как пароход «Пруссия» увез из Петрограда последнюю партию изгнанников, вождя парализовало. Писать он больше не мог, говорил с трудом, и к весне, после третьего инсульта, наконец замолчал навсегда, хотя еще многие месяцы подавал признаки жизни.
Но машина, запущенная им, работала в полную силу.
В ночь с 16 на 17 августа в Москве, Петрограде и других городах у кандидатов на выдворение из России начались обыски и аресты.
Предполагалось, что, собрав всех по спискам, купив им билеты на поезда и зафрахтовав пароходы, ГПУ полностью выполнит свою миссию и отправит арестованных с их семьями в изгнание.
Но тут выяснилось, что в деле есть одна неувязка. Высылка должна была произойти в Германию, а канцлер Вирт заявил, что «Германия не Сибирь», и ссылать в нее русских граждан нельзя. Но если русские ученые и писатели сами обратятся с просьбой дать им визу, Германия охотно окажет им гостеприимство.
У сотрудников ГПУ возник когнитивный диссонанс. Надо было уговорить арестантов, чтобы они сами попросили немцев о визовой поддержке.
На это ушло несколько недель. В ГПУ так старались, что немедленно давали свободу передвижения каждому, кто отправлялся в германское посольство.
Михаил Осоргин писал:
«Нас убедительно и трогательно просят: «Хлопочите в посольстве о визах, иначе будете бессрочно посажены в тюрьму».
Наконец к началу осени все было готово, и 23 сентября 1922 года первая группа собралась на московском вокзале.
Поезд следовал до Риги, где происходила пересадка на берлинский экспресс. На нем отправлялась лишь часть московских изгнанников, остальные в тот же вечер заняли места в прямом поезде Москва – Берлин.
А в Петрограде высылаемых с их семьями вывезли на пристань и после долгого обыска распределили по каютам.
Первые часы на корабле находился отряд чекистов, следивший, чтобы из кают никто не выходил. Наконец, после Кронштадта, они сели в лодку и уплыли, и все вышли на палубу.
Николай Бердяев вспоминал об этих минутах:
«Когда мы переехали по морю советскую границу, то было такое чувство, что мы в безопасности, до этой границы никто не был уверен, что его не вернут обратно. Мы, изгнанники с неведомым будущим, чувствовали себя на свободе. Особенно хорош был лунный вечер на палубе. Начиналась новая эпоха жизни».
Когда поздней ночью пароход подошел к пристани, оказалось, что она абсолютно пуста. Ни души, ни собаки. С трудом удалось найти грузчиков и три повозки, на которых имущество можно перевести на вокзал. Самим пришлось идти пешком.
Каждому из высланных в глубине души казалось, что изгнание – ненадолго. Но потянулись долгие годы и десятилетия эмиграции, и судьбы изгнанников складывались по-разному. Одни достигли мировой славы, другие ушли в забвение.
